Ой вы, бояре, вы молодые, что поздно приехали?


Мы ехали в Линово второй раз. Летний наш отъезд, хоть и был более шумным и людным, показался мне в чем-то неоправданным. Ведь любая экспедиция - это путешествие в новые места за новыми материалами. Мы же ехали по проложенному другими пути и знали, что песни села Линово давно записаны Екатериной Демиденко, систематизированы и лежат в архиве фольклорной комиссии.

Мы настолько уже привыкли получать записи из Катиных рук, что не могли себе представить другого способа утолить наш песенный "голод", в этом мы были похожи на младенцев, находящихся на искусственном вскармливании, - как и эти бедные дети, мы начали свою "фольклорную жизнь", не ведая вкуса материнского молока. Линово представлялось чем-то далеким-далеким и нереальным, таким давно прошедшим, что впору было туда отправляться на машине времени, а мы, между тем, ехали на обычном поезде. Сомнение брало, что мы попадем, куда нужно, да мы, думаю, и не отдавали себе отчета, зачем и куда едем.

Теперь, оглядываясь назад, можно сказать, что всё-таки цель у нас была - нам нужно было оживить наши "архивные" песни, а для этого мы должны были увидеть воочию и само Линово, и его людей, услышать их язык, понять,чем и как они живут. Без этого мы превращались в музейных работников, в хранителей старины, в фольклорный ансамбль "Вечная память" или "Дым отечества", ну разве что только не в археологов.

Теперь мы ехали в Линово как едут домой - нас там ждали.

На остановке автобуса наше "трио" - Таню, Лену и меня - встретила Марфа Арефьевна. Видеть нашу Таню и Mapфy Арефьевну рядом и смешно и удивительно. Это парадоксально, но они похожи: наша современная эмансипированная Татьяна, владеющая несколькими языками и приемами каратэ, и семвдесятидевятилетняя Марфа Арефьевна, почти не выезжавшая из своего села, похожи внешне так, как могут быть похожи только бабушка и внучка.Таня, правда, длинная, как телеграфный столб, но овал лица, глаза, крупный нос...

Татьяна неторопливо переставляет ноги в красных резиновых сапогах до колен, приобретенных еще летом по случаю первой экспедиции; Марфа Арефьевна лихо перепрыгиьает через лужи. Внешнее сходство только подчеркивает разницу темпераментов. На наши вялые, сонные реплики - до нас еще не дошло, что мы в Линове, - Марфа Арефьевна отвечает веселым рассказом.

- С утра ждем, снедать не садились. А я хозяина дома оставила, а сама кажу, дай пойду девок встречать.

- Какого хозяина?

- Дай того, что давеча на самолете прилетел. И тарахтит, и тарахтит, раз, другой, третий. Я ему кажу: "Деточка, али заразу какую сыплешь, али на голову сесть хочешь - дак садись. Самолет туды и сел - прямо в мене на огороде. Гляжу, идут трое: двое наших, один чужой. Подошел: "Мне нужна Марфа Арефьевна". - "А на что она тебе, деточка?" - "Я, - кажет, - от Лены" - "Ах, от Лены! Ну тогда я буду Марфа Арефьевна".

Перед отъездом Иван сказал Лене, что прилетит в Линово на вертолете. Лена посмеялась - сочла это за шутку. Иван Александров - наш новый знакомый, фотокорреспондент одной из московских газет. По тому, с каким энтузиазмом он принял наше приглашение поехать в линово, сразу стало ясно - это "наш человек", неравнодушный к судьбе народного искусства. Легко представить, сколЬКО разговоров ведется вокруг его необычного появления в селе. У Ивана есть все данные сделаться в Линове легендарной личностью, войти в фольклор.

Летом в Линово приезжал весь наш фольклорный ансамбль "Народный праздник" - наш фольклорист Екатерина Демиденко, руководитель Евгения Костина, Татьяна Зименкова, Елена Комяева, Антонина Букатова, Валентина Гусева и я, да плюс еще Ирина Георгиевна Коровай, художница и не утомимая путешественница, и Юлия Сидоренко. Теперь, осенью, нас только трое, — но зато мы с Иваном, а это значит, что останутся хотя бы фотосвидетельства того, что невозвратимо уходит из села - традиционного народного искусства.

Мы с Леной впервые услышали Фольклорную музыку два года назад, и хотя исполнял ее не деревенский, а городской коллектив, мы были потрясены. Почему-то до этого не приходило в голову, что всё то, что нам преподносят как русскую народную музыку, не что иное, как обработка. Набившие оскомину "Вдоль по Питерской","Из-за острова на стрежень", "Эх, ухнем", "Калинка" и прочие столь же часто звучащие песни, оказывается, не только не исчерпывают народной музыки, но и вообще состоят с ней в весьма отдаленном родстве. К тому же и исполняются они в чуждой народному пению манере, как правило, "оперными" голосами. Обидно было сознавать, что ты впервые столкнулся с народным искусством уже взрослым, единственное, что у тешало, что эта встреча с историей и искусством собственного народа все-таки состоялась, хотя и случайно. Мы бросились догонять упущенное - бегали по концертам, встречали и курировали народных исполнителей, сидели на долгих репетициях и кончилось тем, что сами запели. Наверное, уже не могли не запеть.

Я знаю, хоть никогда об этом не говорила с ним, что то же самое произошло и с Иваном. И тоже, как и мы, народные песни он услышал не в глубинке, а в Москве, смешно сказать, в нашем исполнении. Правда, были в Коломенском коллективы и с "большим стажем", но все-все до единого московские.

Я посмотрела на Ивана - он устанавливал за Лениной спиной треножник с поразившим наше воображение зонтом. Зонт каким-то образом влиял на освещение. Из-за обилия Ивановой фотоаппаратуры у этой деревенской комнаты в доме Марфы Арефьевны стало какое-то другое лицо: от соседства с последними достижениями техники все эти деревенские половички, вышитые полотенца, кровати с горами подушек стали смотреться как декорация. Вдобавок, Ленка сидела на полу перед тремя магнитофонами и сосредоточенно крутила ручки и нажимала кнопки.

- "Боярин, боярин, - сказала Ленка в микрофон. - Запевает Марфа Арефьевна Тюлстошеева".

Любой из нас, кто ведет запись, хочет или не хочет, неизбежно подражает Кате, даже интонации те же: "свадебная", "запевает" - поклон в сторону профессиональной фольклористики.

Специально по случаю нашего приезда к вечеру пришли еще три певицы, уже знакомые нам по первому разу - старшая дочь Марфы Арефьевны Лукерья Андреевна, которую, несмотря на то, что она сама уже бабушка, все зовут просто Люсей; Марина Артемовна Афанасьева и Улита Калистратовна ("бабушка Калестратьевна"). Люся и Улита Калистратовна - голоса верхние, Марина Артемовна - низ. Все такие яркие, что даже не очень ясно, как столь своеобразные и сильные характеры могут петь вместе, как из четырех разных, не подогнанных друг к другу голосов складывается нечто цельное - песня.

Еще летом с первого взгляда мне очень полюбилась Люся. В ней не было властности матери, но за мягкой и умной улыбкой стоял мужественный и стойкий характер.

У нее было необычное, как говорила Ирина Георгиевна Коровай, "Брейгелевское" лицо. Худое, с выразительными светлыми глазами, оно становилось почти исступленным, когда Люся пела. Казалось, что это лицо иссушила не болезнь, а тот внутренний огонь, который поддерживал дух средневековых фанатиков и умерщвлял их плоть.
Если Марфа Арефьевна пела так, словно это серьезная и любимая работа, и в ее исполнении было много ума, знания и умения, то Люся пела душой, выводила подголосок, словно с любимым навеки прощалась. Правда, "частушечный" голос у нее совсем другой - тут она припевает легко, даже не поет, а приговаривает со всем присущим линовцам чувством юмора.

Милый мой, а я твоя
Твои неверные слова.

Поеду заплачу на то место,
Где вговаривал меня.

Скоро, скоро я уеду
На машине паровой
И тогда мы не увидимся,
Залётка дорогой.

Люся как-то поразила нас с Таней тем, что при прослушивании только что сделанной записи запела верх над верхом.

До поездки в Линово мне думалось, что народное искусство, все равно, что птичье пение - поет птица, заливается, а как это у нее получается и сама не знает. Но как-то раз забрались мы на городище с Марфой Арефьевной и Таней, свесили ножки вниз и затянули "Давным-давно я у батюшки была". Марфа Арефьевна, которая пела уже целый месяц не переставая для Кати и еще двух фольклорных экспедиций, ("Им что,- говорила она про фольклористов, - хоть в гробу лежи, а ногами дрыкай"), к нашему приезду успела охрипнуть."Не чем спевать, девки, пуп как картоха. Таня, подводи, - попросила она. Делать нечего - Таня поднатужилась и "подвела" верхний голос. Внизу стали выходить из домов люди, усаживались у ворот, слушали. Потом к нам начали подниматься представители "от публики". "Хороший голос подводить, - похвалили они Таню, - но не разработанный". Значит, подумалось мне, существует понятие разработки голоса, существует вполне осознанно, также как и понятие многоголосья. "Сейчас молодежь разве поет, - говаривала Софья Григорьевна Фурсова - наша тетя Соня, - тянут в один тон как волки".

Импровизация - еще одна сторона народного многоголосья. "Зто то, к чему мы должны стремиться", - учила нас Катя. Мы ее утешали, что к "Фольклорному" возрасту, то есть годам к 60-ти, мы непременно овладеем этой премудростью. Действительно, чем старше исполнительница, тем глубже, сложнее, вариативнее она поет и даже при отсутствии хорошего голоса, сто очков вперед даст молодой и голосистой.

Большинство народных песен строго приурочены к определенному времени года, к праздникам. Это календарные песни. "Тетя Соня,- предлагали мы, - давайте опоем "Давным-давно я у батюшки была". - "Так то ж масленичная," - недоуменно улыбалась тетя Соня, но потом, когда мы начинали петь, не выдерживала и тоже вступала. Катя рассказывала, что в некоторых селах категорически отказывались исполнять календарные песни во внеурочное время.

Но часть календарных праздников навсегда отошла в прошлое и песни, сопровождавшие их, тоже забылись. Больше всего дошло до нас песен свадебных, поскольку и до сих пор, хоть и редко, но все-таки играют в селах ту, старинную свадьбу со свадебным поездом, продажей косы, дружками и испечением каравая.

Дружка волохатый
Побёг вокруг хаты
С широкою лопатою
За рябою собакою
Не попал по собаке
Да сваху по сра...

Скупые дружки,
Скупые,
Через Дон ехали,
Воды не наупили,
И дядю не умыли,
Сидит как чужонок
Черный поросенок.

Наверное, мы последнее поколение, которое еще может соприкоснуться с живой, хотя и уходящей, народной традицией. К сожалению, никакие способы реанимации здесь помочь не в силах. Фольклорное движение в городах - единственный отклик интеллигенции на этот печальный и необратимый процесс.

Задача такого коллектива, как наш, не в сохранении традиции - нам этого не дано, потому что под всякой традицией должна быть реальная почва; единственное, что можем мы - попытаться освоить и сохранить хотя бы народные приемы хорового пения, структуру песен, продлить жизнь песне, дошедшей до нас, чтобы она не пролеживала место в архивах (музыкальных хранилищах) фольклорной комиссии, а звучала, жила среди наших современников. Право слово, она того стоит.

Мы приехали в Линово, все-таки кое-что зная из здешнего "репертуара" - "Виноградье", две масленичные песни: "Давным-давно я у батюшки была" и "Масленица-кривошейка", троицкую "Любистик", да были у нас на слуху два рельных дуэта и еще несколько свадебных песен. И менно это очень скоро сроднило нас с Линоцами - "из Москвы приехали, а наши песни поют", - радостно удивлялись они. Но и мы тоже удивлялись, что еще кто-то кроме нас поет "наши песни", ведь в Москве мы были единственными их исполнителями.

Мне представляется, что если бы несколько веков назад волею властей из Линова на чужбину переселили несколько семей, которые там вдали не забыли ни любимых песен, ни родного языка и жили все это время в тоске по родине, и наконец, отдаленные потомки первых переселенцев вернулись бы в Линово, наверное, они должны были испытать то же, что и мы - удивление и радость.

- Точно, точно, они спевали и (в) эту. Ну такие прибавутки они и спевали на этот мотив, - говорит Люся.

- А мы им наперекор - "В поле долинка", - без всякой паузы начинает Марaа Арефьевна рельный дуэт. Улита Калистратовна запела верх. Мне очень нравится, как они вдруг среди разговора тем же голосом, не меняя интонации, могут запеть,"рассказать" песню, без этой итальянской манеры любования собственным голосом, невесть почему так стойко прижившейся повсеместно в русских городах,
которой учат во всех музыкальных учебных заведениях, даже на уроках пения в средней школе.

Рельные дуэты исполнялись на Троицу. Релями назывались большие качели. Девушки "колышутся на релях и спевают". Год назад, когда я впервые услышала эти дуэты, мне показалось, что сложнее ничего нельзя придумать, да и сейчас я благоговею и перед рельными дуэтами, и перед музыкальностью линовцев. Линовская манера исполнения очень волевая, мощная, драматическая. Поют, не жалея голоса, сосредоточенно и страстно. А уж если песня и по содержанию трагическая, тут уж начинает казаться, что искры между голосами проскакивают.

Ой, поля, мои поля,
Что на наших на полях урожаю нема,
Только выросла кучерявая верба.
Что под тою под вербой
Казак убитый лежит,
Он убитый-убит, весь в ранах лежит
Голова его вся посечена,
Бела грудь его вся порезана...

Лена всегда жалуется, что из-за этой песни она когда-нибудь лишится голоса, так и останется "где-нибудь на верхней ноте".
Линовцы - натуры деятельные, но умудряются сочетать эту черту с умением поговорить, рассказать, они умеют общаться. Это, похоже, теперь привилегия только сельских жителей. Ведь и фольклор - это прежде всего общение. И то место, какое человек занимает среди своих односельчан, он занимает и в песне. Марфа Арефьевна - прирожденный лидер, и почти во всех песнях запевает и ведет она. Она по сути дела, руководит этим коллективом - "Ты чего это испортила колену?" - "А я не знаю, то я хорошо, а теперь погано".
Марфа Арефьевна всегда начинает песню каким-то сдержанным, напряженным, целенаправленным звуком, словно боится, что энергия может уйти не в песню, а исчезнуть в пространстве. Запевающий задает тональность, темп и даже характер песне, остальные должны быть очень внимательны и расположены к нему, иначе песня не сложится.

Для нас стараются вспомнить как можно больше песен, ведь мы преемники, а не просто собиратели фольклора. "Никого после вас принимать не будем", - сказала нам летом Mapфa Арефьевна. Мы вроде как последнее городское поющее поколение линовцев.
Когда уж казалось, всё вспомнили, что возможно, вдруг (бог уж знает, как она здесь появилась, эта казачья песня) Марина Артемовна запела:"К нам Будённый заезжает, нам задачу задает... А винтовку трехлинейку нико... никому не отдавай". А вдруг и эта нам пригодится!

Тут вдруг опять начали петь, и пели, и пели - долго, до глубокой ночи. А наш корреспондент щелкал затворами своих многочисленных фотоаппаратов и млел - почти все песни были про Ивана.

Ой чей-то терем, золоты верхи на нём,
Травушка шелковая, ай, росы мои жемчужны.
То Иванушкин терем, золоты верхи на нём...

Иван торопил всех с костюмами, его можно было понять: ведь если для нас важно было привезти в Москву впечатления и песни, то ему нужны были чисто внешние атрибуты фольклора. Мне только не очень нравилась его идея "разыграть" свадьбу, мне кажется, что задача фотографа не разыгрывать кадр, а ловить его. Но, так или иначе, со свадьбой ничего не получилось - выяснилось, к огорчению Ивана, что невеста приходила в дом жениха не в традиционной одежде, а в своем платье. (А мы с Таней, стало быть, в своих джинсах). Рубаху, понёву, повязку ей надевали уже в доме мужа. Это была женская, а не девичья одежда.

Мы принесли из сарая три прялки, донца, гребни и принялись развязывать узлы с костюмами. Пришла еще одна женщина, моложавая, с "иконописным" лицом, как и большинство линовцев разговорчивая - "баба Дуся". "Уж как плохо жили, как плохо, как бедно, а уж весело - соберемся потихоньку от мужиков - пойдемте, девки, кокушку водить. А то ж они разве пустят. Но мой-то хозяин хороший был, Иваном звали, всем вышел, Ореховна не даст сбрехать".

Я достала из свертка ту рубаху с красными рукавами, которая была на мне летом. Таких рубах в коллекции Марфы Арефьевны только две, а сама она обычно надевает ту, на рукавах которой идет вертикальная вышивка - такой рисунок встречается крайне редко. Поверх рубахи не надевается, а прикладывается понева и затягивается поясом. Понёва состоит из двух вытканных отдельно и сшитых потом до половины полос. Перед тем, как надеть, понёву складывают вдвое, так чтобы несшитая её часть оказалась наверху и разошлась в стороны, как крылья. Черные квадраты как бы имитируют вспаханную по весне землю, желто-бурые цветные проблески между ними - прошлогоднюю траву. На понёву обычно шла тонкая шерсть восьми цветов, но преобладание черного делает ее сдержанной по цвету Другое дело фартук. Он тоже тканый, полосатый, но тут уж полосы яркие и черный цвет только подчеркивает другие цвета. Голову линовской женщины покрывала повязка - прямоугольный кусок белой материи, украшенный с одного конца вышивкой и бахромой.

Понёвы теперь в Линове не ткут. Даже самые старые жительницы села сами понёв уже не ткали. Видеть - видели, матерям помогали. Помнят, что это было очень трудно. Мы же по наивности своей в первый наш приезд понавезли сюда шерсти и стали ко всем приставать - покажите, научите. И так бы мы и уехали ни с чем, но Марфа Арефьевна сжалилась над нами и сказала, что "понёва, не понёва, а хфартушки будут".

Было время, носили и так: фартук спереди и фартук сзади. Это тоже понёва, только более архаичный ее вид. Теперь и мы будем такие "архаичные" - к нашему приезду Марфа Арефьевна успела соткать шесть фартуков.

К ногам мы долго прикручивали лапти, на этот раз у меня получилось лучше, чем летом, когда они спадали с пяток, словно шлепанцы. Когда мы все переоделись, перед Ивановыми объективами предстало несколько представительниц из прошлого века - на старших приятно было посмотреть, так ладно на них сидели костюмы. Таня выглядела как шотландец в своей национальной клетчатой юбке, я - как манекен, у Лены из-под повязки предательски торчала челка, а из-под челки - нос.

Ту первую летнюю неделю мы жили не у Марфы Арефьевны, а у её подруги тети Сони. Там абсолютно всё - куда не кинь взгляд - было вышито. Не только подзоры, полотенца, наволочки, но даже ковер и целые картины. Видно, природная одаренность не нашла другого выхода в крестьянском быту. Хотя пела она тоже хорошо, но только вместе с нами, как и почти все сельские певцы, она не соглашалась петь в одиночку. Ведь народное пение - это не только общение, но и сотворчество.

Как почти все линовцы, тетя Соня человек очень добрый, но к людям относится с осторожностью. Поэтому и к нам она некоторое время присматривалась - бог знает, что за птицы! "Плещутся пелый день в воде, чисто утиняты, - посмеиваясь, рассказывала она соседям, когда мы только приехали. "Лебединочки вы мои", - вздыхала перед нашим отъездом. К нашим "странностям" она так и не смогла привыкнуть, но смирилась с ними как с безобидными чудачествами. Когда мы стащили с чердака самовар и принялись каждый вечер пить чай, тети Сониному веселью не было конца: пить чай в Линове, всё равно, что чистую воду. "Опять чай пьешь?"- с сочувствием спрашивала Ленку Мapфa Арефьевна. - Поди хоть молочка себе налей".

С тетей Соней связан один из самых смешных эпизодов нашей линовской жизни.

Мы не сразу и не все поняли в линовской речи. И без курьезов здесь не обошлось. Как-то во дворе тети Сони Юля мыла прялку, я начищала бока самовару, а Таня сидела на табуретке и что-то напевала.

- Таня, - ни с того ни с сего вдруг обратилась к ней тетя Соня, - ты гулящая?

Мне показалось, что Таня подпрыгнула вместе с табуреткой: "Что-о?" Я, признаться, была заинтригована этим тети Сониным заявлением не меньше Тани. Почему речь идет именно о Татьяне? Она, вроде, вела себя скромно, на вечеринки в клуб, который находился прямо над тети Сониным огородом и откуда доносились космические ритмы современной зарубежной эстрады, она не ходила, ночью тоже никуда не отлучалась - безмятежно посапывала рядом со мной на диване. Что же навело тетю Соню на такую мысль?

- Ну, если гулящая, - продолжила тетя Соня, - пойди и обтряси грушу.

Мы с Таней в линовский язык просто влюбились и с удовольствием выговаривали - "чухаться"(чесаться), "платок с бахмарой", "таси-таси-тасюрочки" (так тетя Соня созывала уток), "утиняты", "лебединочки", "поразвиднело" (рассвело), "воют в один тон, как волки", "бре" (врешь), "запанела" (разбогатела), "здорово тебе, Серахфмка!", "веломашина", "мотофон" (магнитофон).

Этим летом в Коломенском, где мы выступали вместе с "гиляровцами" (фольклорным ансамблем при консерватории под руководством Н.Гиляровой), ансамблем под руководством Валерия Потравнова и ансамблем казачьей песни "Круг", - к нам подходили зрители. Чаще всего они спрашивали, на каком языке мы поем. А те, кто подойти стеснялся, гадали сами и склонялись к тому, что поем мы по-татарски.

Утро накануне отъезда мы посвятили прогулке по селу. Иван, пользуясь этой последней возможностью, торопливо снимал всё вокруг. Мы же то влезали на холмы, где стояли редкие покосившиеся кресты и попадались кусты низкoрослого шиповника, то спускались вниз к домам, коровникам, плещущимся в лужах гусям и уткам. Солнце вставало совершенно белое, как луна. Мы прошли мимо "памятника Екатерине Демиденко" - эта раскрашенная скульптура стоит на возвышении у яслей и издали удивляет сходством с нашей Катей.

Дома линовцы предпочитают строить в низине, и весь быт, вся проза - там, внизу. А чем выше, тем больше света и простора. Ирина Георгиевна Коровай обычно с утра забиралась на ближайший холм и часами сидела так, словно приклеенная со своей папкой и акварелью. К удивлению линовцев это повторялось каждый день. Через неделю сельчане прониклись сочувствием к ее тяжелой и непонятной работе к стали выносить ей яблоки, груши и прочие продукты садов и огородов. На основе лbновских зарисовок, она написала в Москве триптих, куда, по словам автора (из нас его еще никто не видел), вошли и портреты певиц и холмы, и слова из песни "А везли каравай писанай, а в том каравае разлука".

Здесь удивительная акустика - слышно не снизу вверх,а сверху вниз. И если на горе крикнешь или запоешь - во всей
округе усльшат. Если бы я была приверженцем какой-нибудь современной теории, то обязательно связала бы музыкальность линовцев с этой "проницаемостью" пространства.

В первый наш приезд мы были донельзя поражены обилием здесь животных - гуси, утки, свиньи, коровы...

Коровушки в дубровушке,
А все свинушки в долинушке,
А овечушки у речушки,
А все козутки у лозутке.

Вечерами одна из гостивших у Марфы Арефьевны правнучек кричала другой: "Таня, твое любимое гусиное стадо идет!" Это действительно было грандиозное шествие - огромные откормленные гуси-гренадеры беспокойно переговаривались, поворачивая друг к другу маленькие головки, которые покачивались на длинных шеях как перископы над подводной лодкой. За гусями шли коровы, похожие на буйволов - эти плелись понуро, свесив рогатые головы, и от них веяло мировой скорбью и пессимизмом.

На всех нас, горожан, привыкших жить среди себе подобных, соседство других, не человеческих сообществ действовало не лучшим образом - я, например, некоторое время шарахалась не только от коров, но и от гусей. Гуси, вдобавок, казались мне на редкость загадочными существами - жили они большими и дружными коллективами, любили поговорить, были не в меру общительны, слегка высокомерны и любознательны - этакая цивилизация внутри цивилизации.

Гусь из магазина, продукт питания, совершенно стерся в памяти. Мы открыли группу интересных, несомненно мыслящих существ. Собственно, если сейчас трезво взглянуть на эти мои записки, удивляться надо было не гусям, а нам. Мы смотрели на Линово глазами инопланетян, и поражались всему так, словно открыли гусиную цивилизацию где-нибудь на Плутоне. Мы чувствовали себя первооткрывателями и вели себя соответственно - Иван-инопланетянин даже выбрал подходящий для своей роли способ доставки - "прилиновился" на вертомашине. И хотя мы были благожелательные "инопланетяне", линовским "братьям меньшим" контакт с нами вышел боком. Особенно усердствовала Юля. Бедные курочки! Юля ловила их в темных углах сарая и, ласково уговаривая, выносила во двор.

Уговаривал миленок
Девчоночку русскую
- Я куплю тебе рейтузы
И юбочку узкую.

Уговаривал миленочек
Давай, давай гулять.
Уговаривал, да мало,
Уговаривай опять.

Курицы на уговоры не поддавались и оглашали двор душераздирающими воплями.

С Юлей стало опасно где бы то ни было появляться. В гостях у Люси она пришла в неописуемый восторг, увидев кроликов, и принялась выдергивать их из-за загородки за уши и носить на руках.

История же с утятами в один день сделала нас знаменитыми. Утки у тети Сони были серые, а у ее соседки - белые. В один разнесчастный для себя день белая утка ошиблась и привела свой выводок к нам во двор. Генетика - наука темная - среди ее белых утят Юле бросился в глаза один-единственный серый. Юля торжествовала - теперь она могла доказать нашей утке, что та плохая мать, раз теряет своих детей, что Юля и сделала, предварительно отобрав серого сына у белой утки.

Тетя Соня долго и неторопливо смеялась над этой Юлиной хозяйственностью: "Ну, Юля, с тобой не пропадешь, но в другой раз не по цвету бери, а по размеру".

Я уезжала из Линова со стесненным сердцем. И не только потому, что трудно было расставаться с селом, с которым мы так сроднились, - жалко было уходящего - людей, песен, традиций, ведь ничего равноценного не приходило ему на смену. Всё время вспоминались слова Марфы Арефьевны: "Что ж вы, девки, так поздно приехали..."

Тамара Валкина


Сделать закладку на эту страницу: