Путь в Линово - Народные песни горюнов Сумской области Украины
   Мультимедийный проект московского фольклорно-этнографического ансамбля «Народный праздник»
   (Село Линово расположено в Путивльском районе Сумской области Украины)
   Главная страница arrow Статьи arrow Похороны Марфы Арефьевны 21 февраля 2018 года    
Главная страница
О селе и горюнах
Костюм
Лукерья
Фотогалерея
Воспоминания
Прялки, ткачество
Статьи
Контакты
Поиск по сайту
Схема сайта
Рекомендуйте нас
Гостевая книга

---===---

Похороны Марфы Арефьевны

Версия для печати Отправить на e-mail
Теперь же мы стали дорогими гостями. Не только у девочек, что вполне понятно, но и у меня появилось много приветливых знакомых. Одну старушку, очень славную, круглолицую, с железными зубами, так и не могу вспомнить; она же утверждает, что мы друзья. Конечно, мы расцеловались, я извинилась, что в толпе лица мешаются и я не сразу ее узнала... Но кто она и когда мы подружились? Может быть, это она гнала мимо меня коров, когда я рисовала яблони в колхозном саду, и мы рассуждали с ней, почему теперь жизнь стала скучная и почему песен не поют? (Ответ - из-за телевизора.) Но та была помоложе. Может быть, это она угощала меня сливами, когда я шла рисовать мимо ее дома? А может быть, она советовала мне приехать осенью и рисовать на горе - вот когда красота! Не все ли равно: ни к кому на свете я не чувствую такого почтения, любви и восхищения, как к этим людям, вынесшим на своих плечах всю тяжесть, грандиозность и бестолковщину нашей истории. Когда они говорят о своей жизни - трудно поверить в реальность этих рассказов. Кажется, что прожить такую жизнь просто невозможно. А они еще поют и шутят и балагурят! И умирают с достоинством.

Подруга Марфы Арефьевны Подшивайлова (замечательная певица) рассказывала, как на сочувственный вопрос «Что, Ореховна, не хочется помирать?» та ответила (за день до смерти) «Я на свой век не жалуюсь». А за несколько дней до этого созвала своих подруг попеть. И они из последних сил тихонечко пели. Ореховне было 82 года.

Мать молодого человека, разбившегося на мотоцикле, пришла проститься с Ореховной. Когда она появилась, старухи забеспокоились - плакать будет. И действительно, она завела плач: после нескольких слов об Ореховне она стала умолять передать ее сыночку, как горюет его матушка, как она убивается («Ты скажи ему, моя Ореховна...»). Ее слушали сочувственно, говорили «тяжело детям хоронить родителей, а родителям хоронить детей - хуже некуда».Но следили, чтобы мера не была нарушена. Когда в ее плаче стали преобладать отчаянные, истерические ноты - довольно сурово остановили: «Хватит, Антонина, довольно. Кончай», и увели от гроба.

А потом было отпевание. Привезли на машине священника из другого села. (В Линове церковь давно превращена в клуб.) Во дворе и в доме было тесно, как в троллейбусе. Хотя мы протиснулись в первую комнату - не было слышно ни слова. Как нам сказали потом, священник спешил, от хора отказался и служил вполголоса. Когда он вышел и быстро прошел сквозь толпу к машине, то оказался молодым человеком с кудрями и почти без бороды. Эта часть ритуала прошла довольно скомканно.

Но дальше все пошло очень торжественно и даже эффектно. Начать с того, что все мужчины, которым предстояло нести гроб, были препоясаны длинными белыми полотенцами. (Те, кому не хватило домотканных, препоясались вафельными.) Даже старым кривобоким пьянчужкам это придавало значительность, выделяло из толпы.

К воротам подали грузовик с откинутыми бортами, устланный сеном, покрытым ковром. Черным с яркими розовыми цветами. На него поставили гроб. Кабина тоже покрыта ковром. Немецким, с оленями и голубыми небесами. Вокруг гроба на коленях плакали дочери, уже без всякого чина. Пятнадцатилетняя внучка Людочка и ее подружка несли впереди небольшие самодельные венки из еловых веток с бумажными розами. За ними - обитая черным сатином крышка гроба. На ней - белый крест из широкого пластыря и носильщики в белых полотенцах. Потом - грузовик с коврами и гробом, потом мы - толпа темных старух в ватниках и серых платках. Всё это медленно шествовало по главной улице на фоне сверкающих снегов. Светило яркое солнце, но дул резкий ветер и был сильный мороз. Потом начался крутой подъем, и гроб понесли на руках. Грузовик с коврами остался на площади у сельпо.

Кладбищенская гора высокая и крутая. Вся в снегу. Идти было трудно, но большинство не дрогнуло: древние, согбенные, с палками, старухи потянулись вверх по узкой тропинке.

Могила оказалась почти на вершине. Вокруг нее расположился хор из местных специалисток церковного пения. Гроб довольно долго держали на полотенцах над ямой. Люся опять творила плач, певчие же в это время пели панихиду. Наконец, гроб опустили, и все стали бросать в могилу «горсть земли». Но это было трудно из-за тесноты и снега. По дороге вниз на тропинке стояла женщина с конфетами и печеньем (кутьи не было), все проходящие получили по конфетке.

Надо сказать, что я как-то упустила момент последнего целования. То ли он происходил в хате после отпевания, то ли во дворе, а я за спинами не заметила. Во всяком случае, такого, чтобы по очереди подходили к гробу, по-моему, не было. Я думала, что это произойдет на кладбище, но там
было слишком тесно и круто. Так я и не попрощалась. А как горячо мы, бывало, целовались при ее жизни! Очень мне это грустно.

С кладбища повалили на поминки. Хата уже топилась. Старухи расселись за расставленными столами. Еда состояла из борща, картошки с мясом, гречневой каши с мясом (где только достали крупу?) и пирогов. Пироги с пшенкой и гречкой с укропом (пища довольно экзотическая). Кутьи и тут не было. Был «мед», но, как выяснилось, совершенно искусственный, Люся его сварила из сахара. (А сахар-то тоже надо «достать».) И самогон, конечно.

Вся еда готовилась в летней кухне. Это такое помещение в углу двора с земляным полом, открытыми дверями и курами. Но на плите там сумели нaготовить в огромных чанах еду для всей деревни. Там же собрались на поминки мужчины. В хате же были одни женщины. Не было заметно никакой почтительности к дочерям умершей. Они даже не присели со всеми. Лукерья появлялась еще более озабоченная, чем обычно; ей ведь надо было следить еще и за мужским столом. Катя металась с тарелками. Фольклористки ей помогали потчевать старух. Они тоже не присели.

Когда мы расходились по местам своего ночлега (я, как обычно, ночевала у замечательной женщины Софьи Григорьевны Фирсовой, об ней бы тоже надо рассказать), меня, как обычно, пошла провожать Люда, внучка Марфы Арефьевны (очень хорошая девочка, мы давно уже с ней подружились). Oт горя она казалась суровой, и мы долго молчали, но потом разговорились. Шли под звездами и рассуждали о жизни и смерти, о значении в мире хорошего человека, о том, как надо бы жить...

На другой день утром опять пошли большой толпой на кладбище. Всё было в инее. Ниже нас на большом тополе неподвижно сидели две сороки. Они были розовыми. Опять пели певчие, плакали родные, опять одаривали конфетами (на этот раз и вино надо было пригубить). И опять вся толпа повалила за стол. Мы же должны были уезжать.

Как всегда, наши сумки набили гостинцами - сало, яйца, засыпанные семечками для амортизации, пироги... Как всегда, нас провожали до автобуса, благословляли, целовали, желали всех благ... Но не было среди провожающих главного человека - веселой, строгой, честолюбивой, умной, доброй, и, главное, талантливой Марфы Арефьевны!

Мир опустел, но то, что мы знали ее и слышали пение, - большое счастье.

Коровай Ирина Георгиевна,
художник-график, член МОСХ г. Москва


Сделать закладку на эту страницу:



 

Добавить комментарий

:D:lol::-);-)8):-|:-*:oops::sad::cry::o:-?:-x:eek::zzz:P:roll::sigh:


Защитный код
Обновить

< Пред.   След. >


 




Марфа Арефьевна Толстошеева



---===---


Яндекс цитирования